"Люблю слушать живую речь, записанную на плёнку. Особую радость доставляют причмокивания и сопение".
Недавно исполнилось 7 месяцев, как я живу в Париже. Кошмар. Еще свежи воспоминания о том первом дне, когда от обыкновенного для меня погружения в европейский комфорт стало страшно до такой степени, что я просто не мог покинуть комнату гостиницы, хотя умирал от голода. Теперь все позади. "Первых разов" остаётся все меньше, а их поиски - все труднее. От этого даже грустно. Ведь впереди осталось всего 4 месяца круассанного блаженства. А потом опять гигантская Москва, многокилометровые пробки, вечный марафон на выживание, хроническая депрессия и мечты о необитаемом острове где-нибудь в Индийском океане.
А пока я здесь сижу в своей крошечной квартирке на rue Cler, которую завтра покину ради спокойной прогулки по Люксембургскому саду, вкусного обеда и новых впечатлений от весеннего Парижа, можно, пожалуй, немного потосковать по родине.
Собственно, синдром родины, как я это называю, неизбежен в моём случае. И это занятно. Человек, который провёл все детство в Китае, а отрочество и юность - в бесконечных путешествиях по миру, по идее, не должен так сильно скучать по месту, где он родился. А я скучаю. Причём очень сильно. Иногда так накатит, что аж жить не хочется. В Париже. Готов тут же спустить все деньги на билет в Москву. Только вот тоска моя какая-то лицемерная. Лежу я себе на диване, пью вино, курю и думаю, что вот приеду я в Москву, а там так свежо и хорошо, погода стоит такая, как я люблю, чтобы не жарко и не холодно, лазурно-голубое небо покрыто ватой маленьких облаков, добрые и улыбчивые люди неспеша гуляют по чистым бульварам, редкие машины жужжат по широким проспектам, птички поют... В общем, благодать сплошная.
Но в этот самый момент здравый смысл, из последних сил сопротивляющийся тлетворному влиянию алкоголя, напоминает мне грозным голосом:"Разуй глаза, придурок, там еще снег не растаял, кризис кругом, на Юго-Западе кого-то убили!". И тогда становится еще хуже. Ведь глупо мечтать о том, чего никогда не случится. А я больше всего не люблю глупость. Она как-то раздражает меня, вызывает зуд и панику. От этого есть только одно лекарство, доступное мне здесь, - это фильмы и телепередачи. Спасибо чудесному сайту "вконтакте.ру". И энтузиастам, заливающим туда видео, тоже большое спасибо. Благодаря их стараниям, я могу легонько прикоснуться к милому моему сердцу образу, не отрывая жопу от вышеупомянутого дивана.
Лично мне помогли фильмы "Вокзал для двоих", "Любовь и голуби", "Москва слезам не верит" и даже "Интердевочка". Как выяснилось, каждый из них я смотрел впервые. И как это мне удалось избежать семейного просмотра по праздникам и без... Почему именно эти фильмы, некоторые из которых вовсе не про доброту и красоту, я не знаю. Видимо во всем этом и заключается для меня специфическая прелесть отчизны. Гораздо интереснее то, почему именно такая временная категория, почему именно эта эпоха 80е-90е?
Еще настоящей панацеей для меня стали выпуски "Намедни - наша эра", где замечательный Парфёнов машет ручкой из недалёкого прошлого. Тут двойное счастье. Во-первых, Парфёнов рассказывает о милом советском прошлом. Как ни крути, оно у него выходит каким-то добрым и хорошим. Просто-таки готов вторить старикам, что, де, трава была зеленее, вода - мокрее, люди - добрее. А во-вторых, сама передача - это привет из прошлого. Сразу вспоминаешь старую квартиру, кухню, вечера с чашкой чая. Вроде ведь недавно это было, а у меня уже ностальгия. Хотя в моем случае это понятно. Но об этом - потом или никогда.
Вот на днях снова накатило. Причём я выследил причинно-следственную связь. Каждый раз приступы происходят, когда я занимаюсь чем-то, прямо или косвенно связанным с Россией. Один раз это был доклад по распаду СССР. Приступ был тяжёлый. Сейчас виновником торжества стал доклад по современной истории Украины. Но что же делать?! Намедни кончились. Фильмы как-то тоже осточертело смотреть. Что же еще так радовало меня? А! Вспомнил!
Начался период маниакального пересмотра выпусков "Школы злословия". Даже странно, что я об этом забыл. С каким же упоением я смотрел эти передачи. И ведь часто нихрена не понимал. Но нравилось - жуть! Особенно любил я Татьяну Толстую. До сих пор не могу понять, что же я люблю больше - её как личность и писателя или свои воспоминания о времени, когда я познакомился с ее творчеством? В любом случае, предавать анафеме любимый сборник рассказов "Изюм" не смогу еще очень долго, я в этом уверен.
Что же до ШЗ, то она вызвала во мне решительно новые ощущения. Мне всегда казалось, что с некоторыми вещами надо знакомиться в определенный период своей жизни, что люди, прочитавшие в 12 лет "Униженных и оскорбленных" обязательно перечитают их потом. И не раз. Ну в детстве мне казалось, что они страшные дураки, потому что сами обрекают себя на повторение пройденного. Да, я был ленивым ребенком. Но довольно скоро я стал завидовать им, потому что сам однажды получил ни с чем не сравнимое удовольствие от нового взгляда на старые вещи. А сейчас я даже стараюсь специально создавать условия для того, чтобы время от времени совершать ревизию. Хотя и вне зависимости от моих стараний такие ситуации возникают постоянно. То же случилось и с ШЗ. Казалось бы, ведь уже смотрел это все. А сколько радости от того, что пересматриваешь все это спустя уже лет 6. А сколько нового всего видишь! Это просто праздник.
Открыв новый источник интеллектуальной мастурбации, я с жадностью набросился на передачи. Пока сладости в коробке не закончились, осталось еще около десяти выпусков. Общее впечатление очень положительное. Опять играет во мне субъективная любовь к Татьяне Толстой. Что бы она ни сказала, я млею от мудрости, которую источает ее светлый лик. Но снова противный здравый смысл ноет мне в ухо:"Тут что-то не так, посмотри внимательнее, мудила". И действительно. Я с удивлением обнаружил главный изъян телепередачи. Ярче всего это видно из диалога с ДПНИшником Поткиным, который, кстати, не пошёл в эфир.
Самая большая проблема передачи заключается в том, что тех гостей, кого Смирнова с Толстой изначально любят и уважают, они встречают радостно и оказывают им тёплый приём, а вот тех, кого они заранее ненавидят или по крайней мере недолюбливают, они встречают в штыки и даже набрасываются на них, пользуясь столь редкой возможностью. Это, конечно, неизбежно, но очень странно. Видно, как они млеют от бесед с Фаиной Гримберг, Александром Васильевым и даже с Ренатой Литвиновой. Но совершенно очевидно то, что Поткин им просто омерзителен. Поткин омерзителен и мне тоже. Но нельзя же так налетать с казацкой удалью. Что это за допрос в начале выпуска? Или даже не допрос, а экзамен на знание истории? Нет, я прекрасно понимаю, что за "базар" надо отвечать, и раз уж он заикнулся о чём-то, то стоит обосновать свою точку зрения. На этом настаивают и Толстая со Смирновой. Однако тон передачи был задан с самой первой секунды. На мой взгляд, это немного непрофессионально с точки зрения концепции программы. А.С. и Т.Т. клянутся, что, хоть передача и называется "Школа Злословия", они здесь не для провокации и разжигания конфликтов. Но тогда как назвать такое, прямо скажем, странное поведение? Очень занимательно.
И даже несмотря на то, что не все спокойно в Датском королевстве, я остаюсь верен ШЗ. Из тех интервью, которые меня особенно поразили, могу перечислить передачи с Гордоном, Гримберг, Носиком (в эфир не пошла - возмутительно) и Елизаветой Глинкой. Поскольку диалог с Глинкой я посмотрел буквально час назад, то о нём и думаю сейчас. Глинка - директор хосписа для раковых больных на Украине. Хоспис маленький (всего-то 14 мест), и она занимается с каждым больным индивидуально. Но ведь это отнюдь не то же самое, что лечить просто больного человека. Это же работа с тем, кто отправляется в свой последний путь. Как много я об этом слышал/читал/видел, но как же ничтожно мало я об этом думал! Просто невероятно, что есть люди, которые каждый день видят всю неизбежность смерти, мучительность ее прихода в психологическом плане. Хочется тут же написать об этом рассказ, повесть, роман... Но как всегда меня останавливает мысль, что все это уже стописят раз написано, а "Раковый корпус" Солженицына мне не переплюнуть. Ладно, не об этом сейчас.
Особенно в памяти отпечаталась пара моментов. Во-первых, Глинка сказала, что ей нравится работать с таким больными еще и потому, что они не врут и не лукавят (Дзынь! Вспоминаю сериал "Доктор Хаус"). Понимая всю очевидность ситуации, человек преображается. Любой человек. Даже преступник, совершивший жестокое убийство, становится другим. От мысли об этом у меня волосы дыбом встали. Это так просто, а я никогда об этом не думал. Близость смерти меняет. Осознание ее скорого прихода и неизбежности меняет. В другой передаче было сказано, что вечная жизнь бессмысленна, потому что именно осознание того, что рано или поздно все закончится, заставляет человека что-то делать. А знание того, что тебе осталось несколько месяцев, недель или даже дней... Я не знаю, что бы я чувствовал. Но когда об этом сказала Глинка, мне захотелось плакать. Я просто попытался представить себя на месте одного из ее больных. И я понял, что заплачу. Почему именно - не знаю. Но заплачу. Возможно потому, что слёзы очищают. Я знаю это, потому что сам не раз чувствовал, как после слёз в голове как-то необычно чисто и гулко.
Второе, что сказала Глинка, и что меня сильно поразило, - это рассказ о бомже, который оказался доктором наук, свободно владеющим итальянским языком. Тут же я вспомнил, как на прошлой неделе не пустил в подъезд местного бомжа (SDF) с банкой пива. Бомжизм никогда не внушал мне доверия. Я всегда сторонился его, как чумы. А во Франции мне вообще ненавистны все эти люди, потому что здесь их быть не должно, поскольку правительство тратит большие деньги на то, чтобы у каждого из них была крыша над головой, еда и ежемесячное пособие, которому в России могут позавидовать очень многие. А бомжи здесь все равно есть. Они злые, нахальные и вонючие. А в супермаркетах проводят акции "Помоги бомжу - положи в красный пакетик какие-нибудь продукты, оплати и отдай сотрудникам службы". Такие выкрутасы вызывают особое негодование. И тем не менне, у меня в голове не укладывается мысль о том, что страшная бабка, время от времени терроризирующая мою чудесную улицу, может на самом деле быть умной образованной женщиной, которой просто не повезло. Вопрос остаётся открытым.
И напоследок снова о конечности. Мысль о том, что именно осознание конечности всего заставляет человека жить и что-то делать, стала для меня настоящей истиной, которую я открыл совсем недавно. Ту же мысль два дня назад высказала моя подруга Аня, которая тоже живет в Париже. Она сказала, что, если бы ей дали всего неделю на Париж, она бы за эту неделю успела бы посмотреть все, что только можно увидеть в этом городе, не жалея своих сил. Но, поскольку нам на Париж выделили 12 месяцев, то мы умудряемся позволять себе лежать кверху задом целыми днями, сидеть в этом долбаном контакте и плевать в потолок, чем мы оба успешно занимаемся. Никакие пафосные призывы, вроде "Живи каждый день так, будто он последний!", никогда не возымеют никакого успеха, если только этот день и вправду не окажется последним. Это истина для раковых больных, но не только. Это истина для всех. И в разных ситуациях. 12 месяцев - это, кажется, не так много. А для меня с Аней это оказалось достаточно большим сроком, чтобы абсолютно наплевательски относиться к времени. Нам осталось 4 месяца, а мы все равно занимаемся ерундой. Когда же наступит тот момент, когда мы вдруг хором ахнем и помчимся стремглав в музеи, на концерты, на выставки и так далее? Сколько должно оставаться времени, чтобы я, дурак этакий, понял, что это мой последний шанс?
Я очень надеюсь, что после этой передачи, которая вовсе и не про меня была, я вдруг передумаю и заживу по-новому... Я очень этого хочу.
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
arseny_barsky's journal
amused
apathetic
creative
nostalgic
Saint-Malo, Pays de Saint-Malo, Bretagne, France